Вверх страницы

Вниз страницы

Dragon Age: final accord

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: final accord » Рассказанные истории » Just one last "dance" [Облачник 9:35]


Just one last "dance" [Облачник 9:35]

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Just one last dance

https://i.pinimg.com/originals/5f/e0/e6/5fe0e6f5b0c5b3a956a00534c7564198.gif

http://funkyimg.com/i/2PsE3.jpg

http://funkyimg.com/i/2PsD1.jpg

http://funkyimg.com/i/2PsE4.gif

Самое ценное, что может быть у человека — это свобода, право самому распоряжаться своей жизнью. Так они говорят. Но как быть, когда красивая риторика становится прозаичной и пугающей реальностью, песком ветреных пустошей скрипящей на зубах; когда этот дорогой, для многих кровью омытый подарок тебе просто вкладывают в руки: бери, владей? И каково это, делать выбор, которого тебе не предложили?..

Дата событий:

Место событий:

облачник 9:35

пограничные земли Тевинтера и Вольной Марки

Рем Гаргония, Мирайя Халберт
Вмешательство: не нужно

Отредактировано Rem Gargonia (2018-12-23 04:32:00)

+1

2

[indent] Лошади шли легким галопом, оставляя позади мили и мили сухих степей. Названные Молчаливыми на карте, степи эти сейчас не слишком-то оправдывали своё название: ветер свистел и гонял шелестящие волны по сухим, жестким стеблям высокой травы, выстуженной прошедшей зимой до блеклого бежевого цвета; пасмурное марево облаков крутилось в небе, так толком и не собираясь в тучи, но это не смущало птиц, чувствующих весну и упрямо вспархивающих под серый полог со звонкими переливами трелей. Не раз и не два всадники видели парящих в вышине хищников — орлов и ястребов, не раз и не два с дороги коней удирали крупные бурые зайцы, подымали головы вслед настороженные стайки антилоп. Степи, когда-то поеденные Мором, спустя века снова постепенно оживали, одолевая заразу скверны. И скачка через это упрямое раздолье жизни в предчувствии собирающейся грозы, пока самым призрачным запахом бурного неба витающего в воздухе, была сама по себе удовольствием, ради которого стоило оставить город на добрых две недели в пути. Он обещал вернуться аккурат к празднованию своего двадцатого дня рождения — небольшому, почти семейному празднику, за которым... за которым, хотелось верить, его ожидает новая жизнь. И в этой новой жизни не должно быть ничего, что держало бы его дома.
[indent] Рем думал, ему придётся придерживать своего черношкурого драколиска, чтобы крепкая гнедая кобылка Миры не отставала на летящем ходу, но этого не понадобилось — лошадка, даром что на фут ниже рослой твари под седлом Гаргонии, стойко держала темп и совсем не казалась уставшей. Видать, не наврал торговец про степные крови и породу, которую не видно, но которая "в сердце огнём горит". А им и нужна была лошадь, на которую лишний раз никто не позарится. Одаривать девушку верховой из конюшен дома было бы хоть и не трудно, но опрометчиво — одинокой путешественнице не пристало привязывать во дворе имперскую чистокровку, цену золотом которой знал любой наметанный глаз. А эта, круглобокая и коренастая, и послужит ей хорошо, и овсом прогорклым не потравится, и внимания лишнего не привлечёт.
[indent] Почему-то за это Рем опасался больше всего — словно не тысячи людей постоянно путешествуют туда-сюда меж городами в одиночку и ничего с ними дурного не случается; а вот с Мирой, стоит оставить её одну, так обязательно, словно все разбойники и лиходеи мира собрались за границами Империи и только того и ждут... Но даже это было лучше, чем оставлять её в Тевинтере. Он верил, он хотел верить, что она справится. Её ведь учили и растили быть совсем не рабыней и даже не либерати, что будет на каждом шагу спотыкаться об ограничения своего статуса. Лиходею хотя бы можно воспротивиться, ударить кинжалом или стрелой — а с законом так не поступишь. И долгий выбор лука, пристрелка во дворе мастерской из одного, из другого, отлично показала Ремиллю, что эти руки, потёртые трудами уборок и стирок — меньше, чем могли бы, не дари парень ей постоянно баночки с кремами из той же аптекарской лавки, где оставляла заказы его мать, — эти руки знают, с чем управляются. И это отзывалось в нём толикой гордости — за то, что она не беспомощна и не так проста, как кажется многим, смотрящим на рабов как на мебель.
[indent] Пусть даже "своей" он Миру назвать теперь не мог, это чувство принадлежности, связанности — оставалось. За три года случалось многое — намного больше, чем должно было случаться между чистокровным альтусом и рабыней его дома. Тогда, однажды, увидев и услышав её, заметив, Рем уже больше не смог отвернуться и смотреть мимо. И сколько бы не качала головой мать, сколько бы не поднимал бровь отец... То, что многое приходилось держать в секрете, в осторожности от чужих глаз — ведь одно дело, когда хозяин забирает рабыню к себе в спальню, и совсем другое — когда гуляет с ней по ночному городскому саду и лезет на высокую ограду, чтобы сорвать цветы, — кажется, только подливало масла в огонь интереса... Когда ему перестало хотеться срываться в эти небольшие безумства? Когда еще час-другой военной практики стали ценнее встречи и времени наедине? И ведь поцелуи были всё так же сладки, касания нежны, взгляды — заботливы... Но дальше не было ничего. Все повторялось по заведенному кругу привычных радостей, и карусель эта замыливала впечатления, не оставляла простора для удивления. Ему хотелось не этого. И для неё — тоже.
[indent]Поэтому — нотариус ставит подпись на копии судебного решения, вручает его девушке, и Редим Гаргония легким пассом ладони направляет магию, снимая с пальца рабыни до этого плотно — не подцепить, не пошевелить, — сидевшее на нём широкое плоское кольцо с фамильным гербом. Она свободна. Рем улыбается, благодарит отца: это его подарок сыну на день рождения, и больше тот не просил ничего. И увёз её на следующее же утро со всем тем скромным запасом вещей, данных в дорогу экономкой дома, посадив перед собой на седло драколиска. Никому не говоря, куда — пообещав только, что вовремя вернётся.
[indent]И в это время они вполне укладывались — несмотря на то, что ехали большую часть дороги не спеша, то и дело отклоняясь от маршрута в лежащие по дороге городки и деревушки, прогуливаясь по лесам и останавливаясь на беспечный дневной отдых на пологом берегу реки. Словно пытаясь растянуть, продлить эти последние дни, прежде чем дороги окончательно разойдутся — и вместе с тем не задерживая их течение, с каждым рассветом продвигаясь всё дальше от Вирантиума и всё ближе к пограничным землям Хасмала. До него оставалось, пожалуй, часа три или четыре галопа — и ещё ближе до речки Альбы, Белой, как её называли по ту сторону неглубокого течения. Вроде как ходило поверье среди рабов, что если беглецу удастся добраться до Альбы и пересечь её, ни один тевинтерский патруль уже будет не в праве за ним гнаться. Глупости, конечно — если что и могло заставить поимщиков беглых повернуть назад, так это патрули хасмальской стражи, как раз до Белой со своей стороны и ходившие; так что — как повезёт. Но Миры эта зыбкая удача не касалась — она имела право свободного человека не торопиться и не скрываться, путешествуя меж землями разных стран.
[indent]Впереди, в отдалении степных просторов маячит обломанный клык Краеугольной башни — когда-то давно бывшей неваррской, затем хасмальской дозорной, а до того, многие века назад, и вовсе принадлежавшей Стражам. Сейчас от былого мало что осталось — доски полов у земли прогнили, крыша просела без починок и частично обвалилась, только каменный серый остов с тут и там вывалившимися камнями и оставался, предлагая хоть какую-то защиту от ветра и непогоды. Альба текла в низине сразу за башней — меньше часа пути. Провожать её до Хасмала он не станет, незачем никому видеть, в чьем сопровождении и откуда девушка приехала в город. Там она будет уже сама по себе и сама за себя.
[indent]Рем придержал поводья, притормаживая капризно заворчавшего драколиска и переводя его на шаг, равняясь с вырвавшейся было вперёд лошадкой Миры. Улыбнулся, взглянув на девушку, над которой впервые за три или четыре даже долгих года не довлела ничья воля, ничьи приказы. Не довлела уже неделю, с того дня освобождения, но по-настоящему и до конца, наверное, это ощутится только тогда, когда и он уедет, перестав быть напоминанием о той жизни, о том доме, о тех людях. А его место займёт кто-то ещё.
[indent]— Не боишься? — ободряюще спросил Ремилль, протягивая руку через расстояние меж идущими бок о бок зверьми — драколиск косил мордой на лошадь и зыркал круглым глазом, но та флегматично игнорировала его клыкастый оскал и хрипы, — и касаясь щеки девушки, мимолетно погладив и заправив за ушко её прядку волос, тут же выдернутую обратно порывами ветра. Цель их пути совсем близко — рубеж, после которого даже для иллюзии "как прежде" места уже не останется...

Отредактировано Rem Gargonia (2018-12-24 22:02:00)

+2

3

На ее губах тень грустной улыбки, будто и не она давеча со счастливым смехом прижималась к его груди, утопая в аромате родного мужчины. Но то было тогда, а сейчас... Боится ли? Еще как боится. Первый отголосок липкого страха, пробежался холодным прикосновением по ее спине, когда на горизонте едва заблестела переливчатым серебром рябь, на водной глади реки. Реки, отсекающей прошлую жизнь от будущей. Вот она свобода, только сделай шаг. Даром, что сложенный аккуратно документ, подаренный семьей Гаргония так и не подарил ей ощущение свободы в душе. Там она была еще рабыней. Сломленной и зависящий от своих господ. От страха в груди все сжалось до размера маленькой точки и даже самый короткий и неосторожный вздох, грозился разрушить хрупкую скорлупу из мнимой безмятежности, обнажая все то, что она так кропотливо скрывала от любимых глаз. Но ведь обещала себе, что не заплачет. Не покажет, как больно. По крайней мере, пока не останется наедине сама с собой.
  Но боялась Мира совсем не того, что разучилась быть свободной и не того, что может не справиться, оказавшись одна в огромном мире. Она боялась мыслей, с которыми будет засыпать каждую ночь  на протяжении долгих лет, лилия  его образ в своих воспоминаниях и зная, что никогда больше  не увидит горящий взгляд голубых глаз, задорную ухмылку и больше никогда не почувствует нежные прикосновения его рук.   
  — Не волнуйся за меня, Рем. Я справлюсь, — тихим, слегка дрожащим голосом отвечает Мира, лишь на мгновение задержав взгляд на глазах мужчины. Она привыкла не смотреть на своих хозяев, опуская голову и не беспокоя их своим вниманием.  Ее так приучили. Вбили в сознание, бесчисленными ударами плети.   
  Еще тогда, давно, с нее сбили всю спесь и гордость, отучив раз и навсегда перечить. Надзиратель, охаживал плетью каждый раз, когда она упрямо смотрела на него волчонком. Лоскуты мягкой кожи, со свистом рассекающие воздух, больно обжигали обнаженную плоть девушки, оставляя красные вздувшиеся полосы. Со временем они заживали, но каждый раз, новые удары, окрашивали спину и плечи замысловатыми узорами боли и унижения. И однажды она не подняла взгляд, спрятав его под мокрыми полуопущенными ресницами. Ехидный смех бичевателя, ознаменовал ее поражение и окончательное сломление воли. Тогда она перестала быть собой, схоронила глубоко внутри всю себя, оставив лишь покорную оболочку и став бледной тенью той жизнерадостной девушки, которая, улыбалась и радовалась каждому наступившему дню.  Доброта Рема хоть и пробудила в ней то, что было погашено, но только лишь отчасти. Возможно, тот огонь не возродить уже никем и никогда. 
  Вот и тогда, едва услышав предложение Ремилля, Мира опустила взгляд, спрятав его под покорностью. Хотя ведь хотелось схватить его за грудки, встряхнуть, даром что на целую голову ниже, закричать в слезах "почему?"  но вместо этого, она лишь молча кивнула, давясь комом горечи и соглашаясь на щедрое предложение, о котором мечтает каждый раб. Знала ведь, что рано или поздно наступит тот момент, когда все прекратится. Нет, не ждала. Надеялась, что он никогда так и не придет. Но молодые сердца переменчивы по своей натуре. А что еще она могла предложить ему, кроме несмелой ласки и тихого шёпота в ночи?   
  Легкое, почти невесомое прикосновение к своей щеке, заставляет ее вздрогнуть. В последний момент Мирайя успевает схватить ускользающую ладонь мужчины и жадно прижимает ее к своей щеке, только бы продлить эту мимолетную близость. В голову даже закрадывается коварная мысль продаться демону, лишь бы отсрочить момент расставания до бесконечности. Но нет, даже будь у нее такая возможность, так она не поступит с ним. Дурная мысль тут же была прогнана и забыта. Не того Рем хочет от жизни и не ей его держать на цепи. Жажда свободы кричит из его сердца гораздо громче, чем во всех рабах Тедаса.
  — Скоро начнет темнеть, — замечает Мира, подняв взгляд в небо. Тусклый диск солнца, едва просвечивающийся сквозь серую пелену, уже окрасил горизонт грязно-оранжевым заревом, неуклонно скатываясь за холмы. Еще час-другой и на долину опустятся сумерки. Далеко не лучшее время для одиноких путников. Да и к тому же местность славящиеся своими не слишком дружелюбными обитателями, не располагает к ночному путешествию. Мира пообещала себе, что не переча отпустит Рема на переправе. Оставит все чувства по эту сторону реки. Но кого она обманывала? Еще хотя бы одна ночь вместе, рука об руку. Слишком малая доля, чтобы насладиться сполна и на всю жизнь, но такая желанная перед ненавистным ей расставанием.
  — Останься сегодня со мной, а на рассвете пойдем своими дорогами, -просит она, крепко сжимая его ладонь и надеясь в сердце, что он откажет. Знает ведь, что будет невыносимо. Но в то же время, молит Создателя о согласии.[icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]

Отредактировано Mira (2019-02-15 14:45:02)

+2

4

[indent] Конечно, боится. Рем не слепец, чтобы не видеть её волнения, не замечать тревоги в опущенном взгляде — он долго приучал её не робеть, снова и снова деликатно касаясь кончиками пальцев под подбородком, настойчиво напоминая, что ему нужна не тихая её почтительность... ему нужна она, словно скрытое за всеми замками сокровище, неразгаданная тайна. Была нужна — пока терпкая правда жизни не вытравила опрометчивые и яркие надежды юности, ту веру во всевозможность и обязательный хороший конец у всех сказок. Но рабыня остаётся рабыней, любящей без оглядки, нуждающейся до граней отчаяния. И даже сейчас она отводит глаза, зажимается в себе, будто это не они сейчас одни на мили вокруг и свободны. Наедине можно было всё — всё, что приходилось прятать от внимательных глаз прочих, что приходилось умалчивать, чтобы не навредить ни себе, ни ей. Но сейчас их "наедине" распадалось, истлевало и таяло, словно сахарный кубик в тарелке, залитый водой. Река была там, впереди, но всё больше казалось, что между ними — с каждым скачком ездовых животных становясь всё шире и шире.
[indent] Поэтому, конечно, она почти не смотрела на него. Конечно, она боялась — того, как встретит мир её одну, того, как могла измениться жизнь, пока она была отделена от неё стенами особняка и долгими дневными переходами чужой земли, чужой страны, живущей не так, как весь остальной Тедас. Но Рем улыбнулся, понимая это и одновременно видя, как девушка упрямо стоит против этого страха. Не тот истинный храбрец, кто ничего не боится, но тот, кто боясь, всё равно делает шаг вперёд, ведь так? Она сможет. Пусть даже ему и придётся ещё и ещё раз подтолкнуть её к этому. И торопливая, порывистая эта попытка Миры зацепить, удержать прикосновение, — без слов говорящая о том, как нужен ей её хозяин, её опора и защита, её ось в чужой и враждебной реальности, презирающей и растирающей в пыль, — только укрепляла Ремилля в этой невеселой уверенности.
[indent] Мало открыть дверцу клетки, нужно взять птицу на руку и встряхнуть, заставляя расправить крылья, взмахнуть ими, вспомнить, что они есть, что не отсохли за всё время тесного заключения и бесправия. И Гаргония даже укорял себя в излишней, быть может, мягкости в этой ситуации. Он продолжал нежно качать птицу на предплечье, откладывая решающий момент вместо того, чтобы подбросить её в воздух, резко и высоко, не оставив никакого другого выбора. Он не мог — не поехать с ней, не проводить, не остаться рядом до самого предела, — духа на другое не хватало, заставляя уповать на обстоятельства, на их неизбежность. Не только она привыкла к нему и будет скучать по его улыбке. Но сплетенные с ответственностью теплота и небезразличие были не вдохновляющим, а тяготящим чувством.
[indent] В этой отчаянной нужде, в этом нежелании представить свою жизнь без него, в этом неверии, что там может быть какая-то ещё жизнь помимо этой, объятия превращались в кандалы. Уверенность, что человек из высокого класса и раб друг другу не ровня, что они не могут быть достойной парой — та уверенность, которую он так хотел опровергнуть, — не на пустом месте взялась. Власть отравляет даже самые благородные и светлые чувства. Когда ты один формируешь чей-то мир, волей-неволей перестаёшь ценить это своё творение так, как ценил бы, оставайся оно хоть немного непостижимым, неподвластным, оставляющим простор для действия, для завоевания, которого требовала душа. И со временем Рем находил всё меньше и меньше радости в том, как охотно Мира откликается ему, как смотрит с надеждой и любовью, как готова была отдать ему всё и всё позволить, совершенно отрекаясь от себя самой. От той пустой не жизни даже, существования, что было у неё-рабыни, себе и так не принадлежащей. Чуда не случилось. Сокровищница оказалась пуста. Десяток простых вещей, сложенных в ней, могли бы представлять ценность для кого-то другого, но не для потомка рода Гаргония. И он оставлял всё это лучшим рукам. Хотелось верить, что лучшим. Может, то будут не чьи-нибудь, а её собственные руки, как знать. Может, свобода вернёт ей способность видеть эту ценность. Должна вернуть.
[indent] — М? — Рем выглядит удивлённым этой просьбой, хотя бы отчасти. Руки не отнимает, но ладонь не спешит сжимать, задумавшись, похоже. — Ты не хочешь въехать в город с темнотой? Стража в это время самая...
[indent] Голос его постепенно сошёл на нет и притих — парень не договорил, и так понимая ответ: нет, не хочет. Конечно, не хочет. Рем оглянулся на протянувшиеся позади поля. Его самого не пугала скачка в тёмный час, драколиски хорошо видят в темноте, сохранив в крови эту способность своих драконьих предков. Ему тряхнуть бы сейчас рукой, толкнуть вперёд и вверх строгим отказом, отсекая тянущийся тлен прежнего — лети, к свободе распахнута дверь, приходит строчка из песни на ум; но Ремилль лишь думает об этом и мысли оставляет при себе. Улыбается понимающе и согласно, сжимая пальцы на её ладони. Жалея — зря, наверное. Наверное, зря. Что подарит ещё одна ночь, кроме затянувшегося чувства горчащей неизбежности, кроме мыслей о том, что рассвет всё равно настанет, сколько ни пытайся задержать время в настоящем, в иллюзии неизменного, в падении, которое не остановить. Но что-то в её чистом, наивно ищущем взгляде, и он, не в силах быть жестоким, уступает.
[indent] — Хорошо. На рассвете, так на рассвете. Но потом наверняка придётся постоять в очереди с торговыми обозами, — говорит Ремилль о том, что сейчас вряд ли важно, о разделенном этом будущем, как о чём-то обычном. Что ей будет до этих обозов... наверное. Да и стражи ей бояться нечего. В Хасмале находят убежище даже настоящие беглые рабы, нелегалы, которым тут сочувствуют и которых принимают, чтобы насолить Тевинтеру и выразить презрение укладу его общества. Это Рему, мало знающему о том, как в действительности живёт "нижний мир", и, вероятно, несправедливо его опасающемуся, всё мнится разное и рождает стремление к ненужным предосторожностям. Он напоминает себе, что Мира теперь сама вправе решать, как ей лучше, это её жизнь, ее ответственность. И если ей кажется лучше сейчас задержаться в пути, отложить неизбежное на завтра... Кто он ей теперь, чтобы перечить? Это её выбор.
[indent] — Лишь бы не было дождя, — взглянул Ремилль на набрякающее тяжестью облаков беспокойное небо, направляя драколиска в сторону башни. — Что-то крыша там не выглядит особенно надежной...

+2

5

Ей бы не стоило просить его остаться. Ни к чему, кроме горечи, эта ночь все равно не приведет. Да и не может. Или все-таки может? По сути, это был последний шанс разрушить ту стену, что образовалась между ними в последний день путешествия. А может эта стена выросла уже давно, просто девушка упрямо не жалела ее замечать — наслаждаясь тем, что еще не успело ускользнуть от нее.  Нет, вернуть все назад уже не получится и дураку понятно. Но расставаться вот так — чужими людьми, не хотелось. Да, не было больше того, что связывало два сердца. Нет больше той безудержной любви и страсти, что кипела в этих душах.
   Это ночь должна была стать последней, рядом с единственным и первым мужчиной, которого Мира впустила к себе в сердце, заполнив им всю себя без остатка. Будь может это и была ее ошибка. Сейчас Рем покидал ее, а в душе оставалась лишь неуютная грусть и тоска, плещущаяся на дне пустого чана. Время затупит печальные воспоминания, но вылечит ли до конца? Знать ответ на этот вопрос она не могла, да и не желала. Сейчас ее мир рушился и пусть казалось, что это пропасть в Бездну и все же, где-то в глубине тлел маленький уголек надежды, что на месте руин возродиться новый мир — другой, многогранный, богатый не только одним чувством к одному человеку.   
  В янтарных глазах отражается игривый танец ярких языков пламени костра, а под сводом прохудившейся крыши — завывает жалобными стонами ветер. Отсутствующий взгляд девушки устремлен вперед, ее губы поджаты, а замерзшие и плохо слушающиеся пальцы то и дело теребят край шерстяного плаща, в который она кутается, не смотря на то, что сидит едва ли не у самого очага. Она упрямо старается не думать о том, что будет завтра, но скверные мысли подобно надоедливым мухам, так и клубятся роем, заглушая своим жужжанием все пространство вокруг.
  "Хватит!" —  вскрикивает она в мыслях, — "Я не хочу больше об этом думать" — ведь то, что будет завтра — это неизбежно, но сейчас, пока есть возможность насладиться моментом, зачем отравлять себя желчью? Ее взгляд отрывается от пламени и украдкой скользит по стану мужчины, легкая улыбка трогает ее губы.
  — Хмурый, — едва слышный шепот, потонул в очередном завывании ветра. Вот он. Рядом. Только вперед подайся и прижмись к крепкой груди, совсем как раньше. Но нет, не для того она просила его остаться. Быть может простой разговор сможет преодолеть ту пропасть между ними и проложить мост. Иногда, простые слова сближают людей гораздо сильнее, чем самая жаркая ночь и близость наполненная сладостными стонами и пылкими признаниями.
  Мирайя с трудом подавила желание протянуть руку к Реммилю и погладить пальчиками его переносицу. Тот легкий жест, который она иногда позволяла себе наедине с ним, в те редкие моменты, когда парень хмурился. 
  — Посмотри Рем. Эквинор, — тонкий палец указывает вверх, сквозь зияющую чернотой дыру, в своде частично обвалившийся крыши. Старая черепица торчит обломанными зубьями у краев обвала, образуя подобие щербатой улыбки, а далеко в небе горят яркими точками — звезды, создавая образ скакуна, вставшего на дыбы. 
   Звезды всегда манили разумы людей своей таинственностью и очарованием. С ними связывали множество легенд и былин, а порой просто давая им имена, чествуя своих богов или героев. Давно, еще в далеком в детстве, сестра Серис из Амарантайнской церкви, много рассказывала босоногой детворе о некоторых созвездиях, пересказывая им увлекательные истории. Мира же, в свою очередь, возвращаясь домой, зачастую воодушевленная рассказами, делилась ими со своими родителями. 
  — Отец однажды рассказывал историю об этом созвездии. Ему ее поведал давний друг авварийских кровей, — девушка мечтательно смотрит вверх, ей приходиться высоко вздернуть подбородок, чтобы осмотреть весь провал над головой и клочок усеянного звездами неба, — У авваров свои легенды о звездах. А у этого созвездия она интересна, хоть и печальна, — в ее голосе сквозит легкая грусть и тоска. В воспоминания врывается момент из прошлого. Она так же как и сейчас сидит у ночного костра кутаясь в свой плащ, а отец поодаль, стругает деревянную палочку. В этот день удача отвернулась от нее во время охоты. Мира не любила, когда добыче приходилось страдать. Выстрел всегда должен был быть четким и смертельным — убивающим наповал, так чтобы животное даже не понимало, что с ним произошло. Но в этот раз что-то пошло не так. Стрела воткнулась в горячую плоть чуть правее сердца, сразу не убив животное. Мирайе и Брандону пришлось долго идти по кровавому следу, чтобы отыскать обессиленного оленя. Мира в тот вечер была подавлена и опечалена своим промахом. Отец почувствовал горечь дочери, сам ведь знал, что хорошего в этом ничего нет. Да, добыча поймана, но какой ценой и какими страданиями. Чтобы хоть как-то скрасить переживания девочки, он увлек ее давней историей, выудив ее из закромов своей старой памяти. В прочем сюжет в ней был банален до безобразия. Но что такое банальность для мечтательного ребенка, слушающего подобные небылицы с открытым ртом?
  — Давным давно, молодой охотник отправился в лес за своей добычей, но он не знал, что в этот час он был не единственным следопытом в этом лесу. Девушка — такая же охотница, как и он, но из другого племени, повстречалась ему на пути. Их глаза встретились и в то же мгновение их сердца соединились. С первой же встречи между ними зародилось нежное чувство любви. С тех пор они часто встречались в этом лесу, приходя на долгожданные встречи. Они наслаждались обществом друг друга, подолгу разговаривая и мечтая о будущем. Но встречи эти были тайными, ведь между их племенами издавна была кровная вражда, за обиды о которых уже никто и не помнил. Но ни ей, ни ему, не было до этого никакого дела. Они любили друг друга, а больше ничего не имело значения, — Мира печально улыбнулась, оторвав свой взгляд от звезд и посмотрев в глаза Рему. Между тем, выдержав небольшую паузу, она глубоко вздохнула и продолжила свой рассказ, — Однажды, девушка пришла на очередную встречу вся в слезах и убитая горем. Она поведала своему возлюбленному, что отец выдает ее замуж за другого и тогда, молодой охотник решился выкрасть свою любовь и сбежать подальше от клановых дрязг и вражды. Но ночью, придя украдкой в деревню за своей возлюбленной, он узнал, что она погибла накануне. Всего лишь нелепая случайность. Всякое бывает. Удача отвернулась от нее на охоте. Убитый горем, он бросился назад. Долго блуждал он в темноте, ища случайной смерти, но так и не встретил ее. Пока он бездумно бродил по лесу, ноги сами собой вывели его к заветному месту, где каждый раз его ждала его возлюбленная. Он знал, что она не придет уже никогда и больше никогда не будет ждать его. Но случилось чудо и она, как и прежде, ждала его там. Но девушка уже не была собой. В заветном месте ожидала его дикая кобыла — черная, лоснящаяся и прекрасная.  Был ли это лесной дух или еще какое диво, никто так и не знает. Но говорят, с тех пор охотника не раз замечали в лесу и всегда в сопровождении вороной кобылы. А в тот день когда жизнь оставила мужчину, к кобыле присоединился и жеребец, — Марайя  едва слышно усмехается, — я же говорила, что это печальная история. Отец часто мне рассказывал подобные легенды, знал как я люблю их слушать, — девушка слегка пожимает плечами, искренне надеясь, что и Рему она пришлась по душе. Надеясь, что подобный рассказ хоть как-то сможет отвлечь от дум, что несомненно, мучали их обоих. Пока Мира вела свой рассказ, хворост уже успевает прогореть и жар от костра ослабевает, уступая морозной прохладе ранней весны. Пара упругих и толстых хворостин тут же были подброшены в очаг, а голодные языки пламени прожорливо заурчали, облизывая сухие ветки.
  — Рем, у тебя есть мечта? — неожиданно для самой себя, спрашивает девушка, мельком взглянув на своего спутника. В ее руках ветка, которой она сноровисто ворошит угли, распаляя костер, дабы тепло вновь восторжествовало в своем праве, — Я никогда не решалась тебя об этом спросить. Сама не знаю почему, но думаю сейчас самое время. Другого шанса может уже и не быть. [icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]

Отредактировано Mira (2019-02-15 14:44:50)

+2

6

[indent] Согласие остаться и самого Рема ввергло в глухое замешательство, запоздалое сожаление о торопливых, невыдержанных словах. Словах-слабости, словах-уступке — о чём-то, что десятки раз продумываешь, репетируешь про себя, и вроде бы решаешься, но когда приходит момент сказать нужное — бездумно ляпаешь то, что проще сказать. Пока они едут к башне, досада соревнуется с оправданиями своего поступка, неуютно погрызывая бок под правыми ребрами. Это похоже на слепое упрямство движения вперёд, даже видя там стену, совершенно однозначно пересекающую проход. Не сворачивая, идти, пока не упрёшься лбом и носом в холодный камень, только тогда признав реальность и непреодолимость преграды. Которая даже не подумала развеяться под твоим прямым, вызывающим взглядом, уступить требованиям воли, оказаться зыбкой иллюзией. Глупо, бессмысленно, лишние десять шагов, чтобы прояснить то, что и так ясно, что решено и неизбежно. Но ей — ей это нужно сейчас, а он — он никуда не спешит. Один день, одна ночь ничего не сделают с его возвращением. Да и права Мира, по свету дня обратная дорога будет легче.
[indent] Они явно не первые, кто останавливается на отдых под прикрытием этих подточенных временем стен. Из кусков выпавших камней в земляном, лысовато поросшем травой "полу" выложено сухое место под очаг с оставшимся углём, под укрытием из кусков кровли у самой стены припасено немного хвороста, пара поленьев и даже огневой камень; а на воткнутых палках натянут кусок старого выцветшего полотнища, худо-бедно способного уберечь кострище и сидящего подле него человека от брызг сыплющего в дыры дождя. Должно быть, позаботились те добрые люди, кто встречал бегущих рабов на этом пути, кто мог и хотел помогать. Ведь за гранью реки еще долго не сыщешь подходящего укрытия — с этого берега, по крайней мере, ничего подходящего не видать; для идущего пешком и сбившего ноги эти последние мили — самые нужные и самые трудные. А огня из степных трав не разведёшь, веток из ближайшей рощицы вряд ли хватит на него. Рем и не надеялся, но везение оказалось сильнее его в меру прагматичного мышления. Будь он магом, ему бы даже думать о таком не пришлось... что для них разжечь огонь и поддержать его даже там, где горечь нечему, не считаясь с невыгодной реальностью. Мотнув головой, Ремилль отогнал от себя это коротко кольнувшее сожаление. Некогда жалеть, нужно дать отдых животным, покрепче привязав драколиска, разбить палатку, развести костёр... с огнём наступающая ночь уже не казалась такой молчаливо-тихой и тягостной, треск пламени развеивает скуку и веселит взгляд пляской ярких языков. На всё ту же удачу, ходившие по небу облака проползли собираться в весеннюю грозу где-то дальше, мимо них — прояснилось немного, даже показались звёзды и глухое иссиня-чёрное полотно за ними. Холодное, неуютное. Куда приятнее смотреть на огонь, даже если перед глазами от него начинают плясать слепые искорки.
[indent] На Миру Ремилль старается не смотреть, не делать ничего особенного из этого сидения вроде бы рядом, но на дружеском расстоянии друг от друга, как сидели бы обычные путники, которых объединила на время только дорога и её трудности. Не смотрит, стараясь сохранить легкость и простоту хотя бы в их подобии, но краем глаза всё равно видит её, чувствует на себе её взгляд. Отводя слишком сосредоточенные глаза от пламени, ловит его, с адресованной только ей теплотой улыбнувшись, разглядывая в свете костра озолочённые рыжиной волосы и щеки девушки, её оттененные горечью глаза. Хочется сказать ей: всё будет хорошо. И без меня тоже. Это в Тевинтере иначе не было бы, даже если сам он там считай что изгой, не лучше сопорати. В Вольной Марке живут по-другому, другим дышат. И ты тоже будешь, вернешь себе то, что потеряла.
[indent] Следуя за указанием, Рем поднимает голову, разглядывая созвездие. Немного сдвигается вбок, в сторону Миры, опираясь на руку, чтобы лучше видеть звезды в тот же проём в крыше. Слушая, он то и дело скашивает взгляд на рассказчицу, улыбаясь чему-то своему. Кто-нибудь, когда-нибудь, будет очень дорожить этой девушкой и её историями. Ему хотелось в это верить. Она заслуживает много большего, чем быть тенью своего хозяина, вещью, мягкой игрушкой, утешающей по ночам и не нужной днями. Эта история, она в первую очередь говорила об одном — о живости прошлого, ещё не всю силу растерявшим перед её блеклым настоящим. Рем снова спрятал взгляд среди звезд, чтобы она не заметила этого задумчивого рассматривания. Больше ничего не имело значения... все беды в легендах начинаются тогда, когда герои забывают обо всём вокруг себя. Ремилль не знал, как такое получилось бы в Тевинтере. Может быть, не в его кругах жизни? Там всё, что вокруг, шипело, толкалось, язвило и напоминало о себе неустанно, невозможно забыть, приходится всё время быть осмотрительным — или сталкиваться с последствиями своих излишне пылких поступков. Он, совершая их, знал, на что шёл. А как можно быть настолько безответственными и наивными, как парочка из сказки?..
[indent] — Отчего же печальная? — парень улыбнулся. — Если для них и правда не имело значения ничего, кроме как быть рядом... то бытие лошадьми, наверное, их не особенно расстроило. Ведь так они точно были свободны и только вдвоём. Пусть и в посмертии. Так что это счастливая история. Они ведь получили, что хотели, друг друга. Было бы, пожалуй, глупо ставить судьбе условия. Только подумай: хотим быть вместе, но чтобы обязательно как люди, и свадьба, и пятеро детей, — он рассуждал наполовину юморным тоном, глядя куда-то поверх костра в сторону противоположной стены, словно видел во всплесках разворошенного хворостиной огня то, что воображает себе вместе с этими словами. — А так, их мечта исполнилась ведь. Должно быть, как-то иначе это было невозможно, и что-нибудь обязательно встало бы у них на пути. Родители, тяготы жизни, старение, что-то ещё. Их провели другой дорогой к счастью. Так что лучше порадоваться за них, а не грустить.
[indent] Заданный вслед за этими словами вопрос ненадолго повис в ночной тишине среди потрескиваний костра и далекого посвистывания ветра снаружи. Рем повернул голову, не отвечая сразу, размышляя то ли над самим вопросом, то ли над причиной его задать. Может не быть... он бы спросил другое: а что, может быть разве? Неисповедимы, конечно, намеченные нам Создателем пути, но...
[indent] — Я хочу место в этом мире, — наконец отвечает Ремилль, снова поднимая взгляд куда-то под крышу, без особой цели блуждая им по камню стен, голым перекрытиям, пятнам неба в просветах обрушений. — Хочу что-то своё, особенное, что могу делать только я. Хочу иметь значение...
"Хочу знать, для чего я. Что мне уготовано, ведь должна быть какая-то цель, какой-то смысл... хочу его найти. Хочу быть не ошибкой, а нарочным замыслом. Вот, чего я хочу."
[indent] — А ты? О чём теперь мечтаешь ты? — не сказав всего того, что считал слишком личным для облечения в слова, обратился Рем к Мире, возвращая вопрос с искрой любопытства в глазах. О чём мечтаешь, к чему стремишься ты теперь? Когда можешь позволить себе мечтать и строить планы на будущее.

+1

7

[icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]
Вот уж не доводилось доселе ей думать об этой истории в таком ключе. Ведь жалела раньше их, сочувствовала. Однако и правда, в счастье ушли возлюбленные, и целый мир не смог встать у них на пути.  Хоть и верно говорит Ремилль — пусть и в посмертии. О чем тут могут быть сожаления? Радоваться надо, а она и радуется.  Засмеялась переливисто, негромко, но восторженно. 
  "Вот за что полюбила его" — сразу подумалось ей.  Не за доброту и заботу, в душу так крепко вошел. Конечно, и она свою роль не последнюю сыграла, а иначе как бы доверилась ему, как бы открылась? Ведь коснулся своим теплом самого сердца. Но любовь не пришла в одно мгновение. Трудной дорогой к ней шла, порой перешагивая через страх и опасения.  Но вот в такие моменты, когда казалось все плохо и хуже быть не может, он всегда умудрялся найти, что-то светлое и радостное. Словно споря с самим мирозданием, доказывая, что оно не право.  Для такого силу внутри иметь нужно недюжинную. Вот за это и полюбила. 
  Она слушает, внимая каждому его слову, каждому вздоху. Прикован беззастенчивый взгляд, к его губам и скулам. Видит, как жилка на шее пульсирует, виднеясь из-под расстёгнутого ворота. Ключицы, которые так часто целовала. Он так близко, что дыхание перехватывает, заставляя сердце пропустить удар. С чего бы? Будто впервые. Замирает, лишь бы удержать порыв прильнуть и утонуть в его тепле. Прячет взгляд в складках плаща — боится показаться навязчивой, все еще храня в себе малую толику гордости.   
  — Я ...? — с губ слетает удивление. А чего ожидала? Знала же, что вернет вопрос. Наивно было полагать, что своим откровением он ограничится и не захочет получить откровение в ответ. Из праздного любопытства или же искреннего интереса, но без сомнения захочет.  Замешкалась. Запнулась. Не зная как сказать, что мечтаний и нет вовсе, — Не знаю Рем, — с грустью улыбается девушка, пытаясь мысли облачить в слова, — можно ли это назвать мечтой, скорее уж сожаление. Да и не сбыточные эти мечтания. Конечно, если только ты не умеешь возвращать время назад. Я вот, точно нет, а значит сожалениями и останутся, — о многом жалела Мира. О глупостях, что совершала в жизни. О том, что не сумела спасти мать и отца. О том, что трусливо бежала, даже не похоронив и оставив гнить их под палящим солнцем. О том, что так наивно и безрассудно попалась в рабство, утонув в горе и забыв все, чему учил родитель. Но еще жалела Мира, что встретила его. Не попади она к Гаргонии в семью, не было бы столько печали сейчас на душе. Даже свобода, подаренная Ремом, сейчас для нее не играла большой роли, лишь горечь в сердце от предстоящего расставания, затмевала собой все. Сейчас она даже представить не могла того, как будет в будущем сожалеть о этих чувствах, как будет корить себя за эту никчемность и беспомощность, противно сплевывая под ноги, говоря в сердцах "слабачка".  Радоваться бы надо, что отпустили. Дали шанс прожить эту жизнь свободно, а у нее внутри лишь жалость к себе и стенания.
  — Спросил бы ты меня чуть позже, возможно, я бы тебе ответила. Но пока, нет у меня мечтаний. Разучилась я это делать, — и даже в прошлом, ее жалкие попытки представить себя рядом с Ремиллем рука об руку, мечтами назвать можно было лишь с большой натяжкой. А смысл мечтать о том, чего априори быть не может? Не чета рабыня благородному альтусу, пускай и изгою среди своих. 
  "А как бы было все, не будь он тем, кем сейчас является и я, той, кем некогда была" — грустная правда вдруг заставляет ее задуматься, поворошить мысли, словно хворостиной, которой только что тревожила угли в кострище. Были бы тогда их судьбы сплетены навсегда или это лишь коварная насмешка жизни? Замысел — показать "как могло бы быть", а потом вырвать все со злорадным смехом. Иди, теперь живи с этим — свободной и независимой, но пустой и разбитой. Эти мысли заставляют девушку упрямо встряхнуть головой: " И буду. И проживу, не сдамся."
  — Я уверена Рем, ты найдешь в этом мире себя. По-другому и быть не может. Пусть не сейчас и не завтра, но обязательно найдешь, — Мира протягивает руку и накрывает его ладонь своей, ободряюще пожимая ее. Верит ведь в то, что говорит и правда желает ему добра. Опомнилась  вдруг и резко отпрянула. Боязнь навязчивости, все еще при ней. Теплой и искренней улыбкой она одаривает его, а после отводит глаза, — поздно уже, спать пора. Мне то совсем немного осталось ехать, а тебе еще весь обратный путь преодолеть придется.

Отредактировано Mira (2019-02-15 14:44:34)

+1

8

[indent] А ведь её смех ему по-прежнему дорог. Как дороги и тонкие её пальцы, сжимающие ветку, дороги упругие завитки прядок волос у её щек, и подчеркивающие скромность опущенного взгляда густые тёмные ресницы, щекотку которых он всё ещё помнит на своём плече. Как важно знать, что ей удобно, тепло, надёжно. Что тетива на луке из прочнейших и гибких жил, что каждая стрела в колчане прекрасно сбалансирована, а мошна увесисто полна золотом и разменным серебром. Что тонкой выделки шкуры охотничьей защиты, укрепленные чешуей, прослужат долго и верно, уберегут и защитят. Что у неё будет всё, чтобы гордо стоять самой, не боясь и не вспоминая о прошлом, о хлестких побоях мокрой тряпкой в руках кричащей на неё кухарки. Она дорога всем — движениями, жестами, голосом, всем тем, что известно Рему от и до. И желание заботиться о ней никуда не пропало, протянулось упрямой ниткой, которую так трудно порвать.
[indent] И он бы продолжал заботиться, если бы мог сделать это вот так... по-дружески. Словно забыв всё, что было раньше, словно не было никогда, не зарождалось того казавшегося теперь кощунственным, почти постыдным желания — и не обрывалось изнутри, встречаясь с таким её взглядом. Взглядом, от которого Ремилль предпочитал отвернуться, не смотреть, думать о другом, обязанный собственной инициативой... Остаться друзьями? Он обманывает себя, думая, что смог бы. Рано или поздно и эту нить убила бы уже не преданность, а... жалость, наверное. К ней, остающейся пленницей даже на свободе. Лучше так. Лучше сейчас, пока хотя бы это приятное ещё живо, пока он ещё может вспоминать о ней с теплом. Смотря на Миру, пока она объяснялась о желаниях, Рем ощущает очередной тихий укол стыда — мы в ответе за тех, кого приручили. Но собака никогда не поймёт, почему хозяин привязал её в другом месте и ушёл. Она — человек, и она справится с этим. Может быть, поможет злость. Злость, на которую она станет способна когда-нибудь, обращенная против него — первый признак того, что цепь ржавеет и рвётся. К счастью.
[indent] Если бы он только знал, как её подтолкнуть. Если бы сам не запинался, не осиливая.
[indent] — Эй, — она отшатнулась, отдёрнулась от него, словно из кожи парня росли шипы, уколовшие ладонь при касании. Ремилль немного хмурится этой улыбке, кажущейся ему виноватой. И упрямо ловит ладонь Миры, мягко сжимает пальцы на ней. Может, не стоило? Оставить, как есть, позволить молчанию навалиться стеной, пригасить, свести на нет всё так, как оно и должно быть, если правильно... Но этот рывок её, как от огня в сторону, задевает что-то, встряхивает неприятие и нежелание с таким мириться. Если бы только думать о правильных поступках было так же легко, как совершать их.
[indent] — Я пока ещё здесь. Не затем же ты просила меня остаться, чтобы теперь поскорее спать да с глаз долой? — Рем говорит с лукавством и приподнимает в улыбке угол рта. Конечно, они оба устали от езды, от забот, от далёких от комфорта фамильного имения условий, но всё-таки, не настолько, чтобы падать без чувств, едва насытившись. Да и ночь эта была странная, как будто не в счёт тех дней, что отсчитывались до разлуки. Ночь, как будто не совсем из этого мира, за скобками уравнения. Поэтому он пересаживается ближе, в очередной раз меняя точку на запятую, хотя казалось бы, как давно пора бы по-другому...
[indent] — Я не боюсь за свою мечту, это больше даже цель в жизни. Я буду искать и найду, — подтвердил он, кивнув и улыбнувшись прямее. — Но о том, что ты сказала... Я у тебя так и не спросил ни разу, — парень опускает взгляд на сцепленные ладони, раздумчиво поглаживая пальцы Миры в недолгой паузе, прежде чем продолжить. — Что ты будешь делать, когда приедешь в город? Куда пойдешь, чем займешься? Попытаешься найти родню? Ты говоришь, у тебя нет мечты, но это ведь не обязательно должно быть что-то великое и далёкое. Поставить свою жизнь на ноги — разве не мечта? Мечты существуют, чтобы сбываться. А это у тебя точно получится. Раньше, до всего этого... о каком будущем ты думала для себя? Может, как раз теперь и получится его воплотить?..
[indent] Ремилль немного наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть лицо Миры, заглянуть в него с добрым интересом. Может, если больше думать о том, каким красочным и интересным может быть завтрашний день, будет не так тяжело расставаться с сегодняшним. Будущее — всегда возможности к чему-то новому, чему-то лучшему, возможности роста и преодоления не такой уж славной ситуации настоящего. Сколько бы самому Ремиллю не говорили о страхах, о предосторожностях, о мрачных развязках, в нём самом эта вера в лучшее была неугасима, и он часто ощущал растерянность, сталкиваясь с тем, что почти для всех прочих это иначе, что он какой-то странный в этом и что другим так сложно смотреть на светлую сторону завтрашнего дня, а не в тень от восходящего солнца. Смотреть в тень, и не видеть всей прочей красоты, которой сам Ремилль наблюдал так много, что в нём она и не помещалась вся — вызывая отчаянный зуд красотой этой хоть как-нибудь, но поделиться...

+1

9

[indent] А нутро пожаром разгорается. Все попытки отрешиться, не замечать его прикосновений, этого любопытного и такого дорогого ей взгляда — тонут моментально в Бездну. Сердцу в пору из клетки выскочить, пробить дыру в груди, но не замечать всего этого не получается. 
  "Что же ты делаешь со мной, проклятый?" — хочется ей закричать, но вместо этого судорожно сглатывает, отводя взгляд от сладких губ, к которым хочется примкнуть как прежде.   
  — О каком будущем думала?  — удивленно усмехается девушка, — Мое будущее было неопределённым. Должна была выйти замуж и нарожать целый выводок детишек, но не срослось, — она ведь так никогда  и не рассказывала Рему о своей несостоявшейся свадьбе, о том как на первых порах была взволнованна и воодушевлена теми чувствами, что зарождались в ней к Белору; о том, как  начала мечтать о семье и любви; О том, как плакала провожая парня в военный поход . Да вот только, любовь, видимо была не настоящая — выветрилась моментально. С глаз долой из сердца вон. Уже через полгода перестала его ждать, даже когда мор уже окончился в ней не осталось ни капельки надежды на счастливое будущее рука об руку с любимым.  Да и даже если бы он вернулся, сомневалась Мира, что встретила бы его со счастливыми слезами. Она просто жила и радовалась каждому дню. Ей нравилась та жизнь, что у нее была, ей нравились темные леса, куда отец водил ее охотиться. Ей нравилась дикость и необузданность природы, когда один неверный шаг, мог привести к непоправимым последствиям. Она бы и жила так все время — просто наслаждаясь пением леса, с честью принимая его дары, уважая его законы и правила. Но судьба распорядилась иначе, вырвав из нее все это. Но что ей мешало вернуть все это назад? Конечно, не сразу. После стольких лет, ей одной там не выжить, слишком долго она не держала в руках лук. Но со временем, все вернется, даже сомнений не было. Такое не забывается окончательно. В ней это с колыбели было воспитанно.   
  — Думаю ты прав. Для начала дядю постараюсь найти, — тихо отвечает девушка, вздохнув, как можно скорее стараясь отпустить весь жар, томящейся внутри, — я к нему в Хазмал направлялась, когда меня схватили. Правда уже столько лет прошло, как знать, может он уже перебрался куда-то. Но в любом случае, попробую его разыскать, всяко с родными проще будет на ноги вставать, а там потихоньку вспомню чему учил отец. Так что, за меня не волнуйся, не пропаду, — и снова вздыхает, понимая, что еще бы чуть и не смогла бы удержаться. Пожалела бы, конечно. Опускает взгляд, наблюдая как его пальцы гладят ее руку, а глаза щиплет предательски от накатывающих слез. 
  — Не надо Рем, — мягко выдергивает руку из его хватки, нет у нее больше мощи терпеть. Больно, словно кожу живьем сдирают. Зачем он все это делает, если все равно все кончено? —  я даже не знаю зачем вообще просила тебя остаться, — усмехается она горько, натужно, — думаешь я не понимаю? Тебе ведь хочется, чтобы все это поскорее закончилось, а по утру забыть обо всем, словно это ночной сон был. А я все упорно цепляюсь, надеясь вернуть то, что было, — осеклась, запнулась на полуслове. Сама не ожидала, что так вспылит. Не заслужил он того, но слишком сердце режет, чтобы извиняться за свои слова и смотреть на него как ни в чем не бывало. Лучше уйти, отдышаться, отпустить все в тишине, а там может и легче станет.  Ночной холод всяко протрезвит. Так и встала, мимолетом взглянув на него виноватым взглядом, но отвела, тут же постыдно прячась в тени. 
  — Вернусь позже, прогуляюсь пока.
[icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]

Отредактировано Mira (2019-02-15 14:44:21)

+1

10

[indent] Даже понимая этот жест Миры, позволяя ей высвободить пальцы, Рем не находит в себе смирения одобрить его — и хмурится, глядя на девушку. Не так хмурится, как бывало, когда он действительно злился — не поджимая сейчас губ до опасной мрачности, но скорее с серьезностью слушая то, что она вдруг решилась ему сказать.
[indent] "Так ли хорошо ты знаешь, чего хочется мне, чтобы с такой уверенностью утверждать это?" Немой вопрос остаётся в глазах, блеснувших сомнением, протестом этому несправедливому утверждению. Рем молчит, не берясь опровергать и спорить — эта хватившая лишнего вспышка одновременно и задевает его, и... успокаивает? Нет, не так — но где-то под слоем привычной гордости то самое здравое чувство понимания ситуации считает это правильным. Да, так лучше. Лучше тебе не любить меня настолько сильно, чтобы растворяться и покоряться, отдавая свободу, теряя волю, теряя себя. Протестующие, упирайся, бей наотмашь словами — но только не смотри больше на меня так, что я и не знаю, куда деться. Ты отдаешь мне больше, чем мне нужно, и я не знаю, что делать с излишком, куда его положить, и этот избыток злит меня. До желания прямо так под ноги и бросить — желания, которому я никогда не последую, потому что умею лучше, чем поддаваться слепым капризным прихотям. Я не хочу тебе зла, нет — совсем, совсем другого. Поэтому так лучше. Чем сильнее ты меня оттолкнешь, тем целее сама будешь. У тебя больше не должно быть хозяина. И я уйду из твоей жизни, унося это понятие с собой. Дальше ты сама. Ты можешь, ты всё сможешь, особенно — без меня.
[indent] Рем опускает голову, смотрит в огонь, позволяя ей отойти в сторону — думает, взвешивает, пока наконец какие-то считанные удары сердца спустя подхватиться и пойти следом. Может быть, так оно и должно? Чем быть жестоким, щёлкая её по носу сдержанностью и безразличием, на которое его сердце не способно, не лучше ли выбрать другую тактику? Ему хочется услышать это ещё раз — это её "не надо". Даже с азартом каким-то, драйвом, затмевающим ясное видение ситуации, мешающим думать прежде, чем делать. Ещё раз, скажи мне ещё раз — что тебе не нужны мои касания, моё внимание, что тебе не нужен я. Пойми, что то, что заставляет тебя тянуться ко мне, улыбаться, просить остаться, это только отголоски прошлого. Догорающие угли, которым жизни осталось до рассвета.
[indent] Поэтому он нагоняет Миру, ушедшую на прохладу о костра, и, не спрашивая, приобнимает одной рукой.
[indent] — Не ходи далеко, степи холодны ночами, — в голосе Гаргонии сплетается забота и мягкий упрёк. — Простынешь ещё без плаща. Пойдем назад?
[indent] Рем тянет девушку к себе, побуждая повернуться, касается ладонью плеча над локтем, ободряюще улыбаясь, хоть и сомкнутыми губами. Ничего общего с его обычно открытой и светло-радостной улыбкой — упрямства в ней сейчас больше, чем привычного радушия.
[indent] — Ещё не утро. До рассвета я с тобой. Время-то конечно не вернуть, но стоит ли упускать его ещё больше?.. — он наклоняется немного вперёд, приближаясь лицом к лицу, не то желая рассмотреть внимательнее, не то...
[indent] "Как далеко я должен зайти теперь, чтобы ты меня остановила? Чтобы сама поняла, что это совсем не то, чего ты на самом деле хочешь. Если я прогоню тебя, оставлю, ты так и будешь за мной тянуться, рукой ли, мыслью ли. Но что будет, если ты прогонишь меня сама?.."

+1

11

[indent] Едва ступив за каменные стены старой башни, холодный порыв ветра тут же обдает девушку своим безжалостным прикосновением, пробирая холодом до костей, словно и нет на ней одежды вовсе. Неприятное ощущение оголенности не только из-за непогоды. Чувство это неуютное, словно и не должно быть ее тут и в этой компании. Мирайя поежилась, обхватив себя руками, пытаясь не только согреться, но и успокоить. Беда только в том, что оба эти порыва тщетны. В мыслях проклинает себя и свою несдержанность. Ведь стоило же отпустить его еще там, у реки: попрощаться, проводить взглядом и расплакаться. Но нет, язык — предатель. Осмелилась, попросила его остаться. И что теперь? Пришло все к тому, что и посмотреть на любимого не может, сразу в груди режет, словно мечи вонзают. А еще этот порыв. Что с ней вообще такое твориться, никак понять не может.
    До сих пор она никогда не позволяла себе подобного поведения с хозяином. Даже помыслить не могла, чтобы ускользнуть, обвинить несправедливо, и не извиниться. Или все дело в том, что больше не хозяин он ей. Теперь такой же человек — равный. Только любой тевинтерец с этим поспорил бы. Разве ровня либерати благородному альтусу?  Но она не тевинтерка и не его законы ей соблюдать.  Странный документ в кармане, странные вещи с ней творит. Вроде свободной себя еще и не ощущает, но отголоски уже наружу просятся. Может и не пропадет? Может очнется по утру от наваждения и вспомнит как жить дальше, не оглядываясь и не убиваясь в горе. Да вот только знает, что память эту ничем не заглушишь просто так. Это чувство в ней настоящее, не то, что, когда-то с Белором было.
   В отличии от ее попыток себя успокоить, прохлада ночи вроде помогает — остужает пылкость и страх. Остужает в ней на столько, что расслабленность растекается по телу словно мед — обволакивая каждый изгиб и ложбинку. Мгновения хватает, чтобы ощутить спокойствие, которого она так жаждала. Она слышит его шаги позади, но не оборачивается. Даже не знает, рада их слышать или все же нет. Смешенное в ней чувство, непонятное — одновременно и хочется, чтобы он был рядом и в то же время, чтобы не было его вовсе. Теплая рука скользит по ее плечу, Мира скашивает взгляд наблюдая за ней как-то отрешенно, будто и нее ее вовсе обнимают, будто смотрит на это все подглядывая за незнакомцами, которые стали друг другу чужими. Но все это с ней происходит ровно до тех пор, пока Рем ее не разворачивает к себе. И снова этот взгляд поднимает со дна спокойствия то, что только что улеглось. Она смотрит в глаза, ничего не говорит, просто смотрит — пристально и внимательно. Хочет спросить "зачем?" Не дала ли она только что возможность оставить все как есть и не усугублять. Просто лечь спать и разойтись утром, скупо улыбнувшись друг другу на прощание. Хочется спросить, чего добивается? Но все равно молчит. Смотрит как голубые глаза приближаются все ближе, губы совсем рядом, что едва вперед податься и прикоснуться к ним можно. Но она не двигается, продолжая смотреть. И взгляд этот полнится удивлением и непониманием. Уголок губ едва дернулся, обозначив легкую ухмылку.
   — Хочешь поцеловать, тогда целуй, а если нет, то уходи. Я же сказала, вернусь позже, когда прогуляюсь. Теперь то на это я имею права, — в ее голосе нет злости или издевательства, скорее сухость — не эмоций, не чувств. Нет. Она старается, чтобы это так звучало. Хочет задеть его? Или оттолкнуть? Но запнувшийся голос и дрогнувшие губы на последнем слове, выдают ее с потрохами. Куда уж ей до сухости, когда пальцы дрожат, а глаза щиплет от сдерживаемых слез. Всю дорогу от поместья Гаргония она надеялась, на что только, сама не знала. Но надеялась на благополучный исход для их общей судьбы. Сейчас же, Мира ощутила приближающийся момент расставания как никогда ярко. Вот они последние часы их жизни рука об руки, а затем все — никогда больше. И какими она запомнит их? Так ли должна отвечать женщина своему любимого в последний раз. Должна ли доказывать ему, что он совершает ошибку выпроваживая ее. Ведь упорно не замечает, того, что он для нее делает, чувствует только обиду и горечь. [icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]

Отредактировано Mira (2019-02-15 14:43:59)

+1

12

[indent] Она не отшатывается, не отталкивает его — долго, кажется Рему, слишком долго, позволяя нырнуть близко до бессовестности, заглянуть глаза в глаза так, что трудно смотреть в оба сразу, почти коснуться носом. Уставшим тоном сказанные слова заставляют помедлить: парень останавливается, словно натолкнулся на преграду, прекратив тянуться вперёд, оставляя ещё между ними эту ладонь расстояния. Не слишком ли много он от неё требует сразу? Наверное, уже одно то, что Мира в силах сказать ему это, заявить о праве — значимо. Стоит ли остановиться на этом? Не хотеть, чтобы она сделала больше, чтобы была резка и категорична, чтобы — даже, может, накричала на него? Чтобы дала выход всему тому противлению, что пока слабо-слабо, но копится под кожей неприятием. Чтобы оттолкнула его, и отпустила — себя. Но Мира не говорит "нет". Она оставляет решать ему, всё ещё только ему, сама занимая место безвольной куклы, не идущей навстречу с былой отзывчивостью и нежной жаждой, так и сквозившей ещё в недавнем жесте её, ластящейся к ладони щекой. Всего только куклы, когда имеет право на много, много большее. Хочешь — целуй. Брови Рема едва заметно изгибаются, когда он, дёргая углом рта в усмешке и отчего-то ощущая распаляющий его азарт, неусидчивый, негодующий и непримиримый, несогласный с таким развитием событий, спрашивает, продолжая нажим:
[indent] — А если и правда хочу?
[indent] Азарт этот похож на нетерпение пса, которому вот-вот швырнут зажатый в руке мячик. Ну давай же. Ну пожалуйста. Сейчас? А может, теперь? После этого удара сердца? И настолько не терпится, что проще подскочить и выдрать мячик из руки, выкусать из пальцев. Он не даёт времени ответить — и накрывает её губы своими, целуя с нежностью и былым, даже если давно ушедшим жаром. Это просто, так просто — делать с девушкой всё, что ему захочется, и наслаждаться тем, что делаешь, словно лепишь скульптуру из податливой глины, мнёшь пальцами, придавая только тебе ведомую и нужную форму. Кладя руки на бёдра, притягивая к себе, настырно прихватывая губы снова и снова, с берущей своё наглостью — чуть ли не умоляя про себя, надеясь, что сможет дотянуться до чего-то, задеть какой-то тайный рычаг, и пружина сработает, сорвётся... не срывается. Ещё нет. Не сейчас. Мира позволяет ему — и Рем пользуется этим позволением, подхватывая её на руки и унося обратно под защиту руин, прочь от гуляющего ветра.
[indent] Он уже понимает, что победил, и разочарованная, едкая досада борется внутри с сочувствием к ней, такой маленькой рядом с ним, хрупкой, и надеждой, что каждый следующий его шаг, каждое продолжающее касание может стать тем самым, зашедшим слишком далеко. Но девушка отзывается, подаётся навстречу, и надежда рассеивается, сменяясь совсем другим чувством — от которого движения становятся резче, пальцы хватают сильнее, прижимая за запястья к тонкому спальнику в палатке. Надёжная, плотная прослойка шерсти в нём хоть и не делает землю мягче, но гасит её холод, не давая добраться до тел... но это сейчас неважно, так неважно, когда они только вдвоём, и поцелуи на коже горячее всякого огня. Рем долго не даёт ни себе, ни Мире покоя, не даёт, в первую очередь, думать над тем, что они делают, коротая часы перед рассветом, и чего с этим рассветом не миновать. Злится — на себя, на неё, закрывает рот поцелуем — не спрашивай. Ничего не говори. Будет больно, но — странным образом его самого эта злость освобождает. Хватит. Пора.
[indent] Когда она, кажется, заснула, ослабев и забывшись в тепле, Ремилль почти бесшумно отодвигается и выбирается из палатки. Снаружи небо уже сереет предчувствием солнца, полчаса-час — и оно вынырнет из-за горизонта, отмечая начало нового дня. У него нет времени стоять и смотреть — он и не хочет стоять и смотреть. Бессонная ночь колет глаза песчинками усталости, но парень только смаргивает их, щурится, и идёт к своему драколиску, привязанному с противоположной стороны от лошади Миры. Затянуть подпругу, закинуть вещи на седло — дело нехитрое. Каждый шаг по этим камням, доскам и траве жжётся, словно он ступает по лаве. Гаргония не таится, решимость в нём похожа на затянувшийся удар копья — неумолимо стремящийся вперёд, к цели. Он дал себе зарок не смотреть, не произносить ни слова, и в тлеющей этой досаде — почему всё вышло так, почему именно так... по-дурацки? — Рем следует этому решению с упорством самого истового ревнителя церковных канонов. Упорства ему не занимать. Звякают ремешки сбруи, драколиск всхрипывает и рычит, отзываясь всаднику. Ремилль вскидывает себя в седло, глядя прямо, только прямо — ни в коем случае не по сторонам, ни на палатку, ни на потухшее кострище, ни на вещи... Мира в его памяти ещё сидит у огня, показывает рукой на звёзды, рассказывая легенду. Целует, шепчет, льнёт к нему... он будет дорожить этими воспоминаниями. Но сегодня все они — дело прошлого. Остывшего, как прогоревшие угли, прошлого.
[indent] Наверное, он должен благодарить её податливость и согласность за эту злость, которая окрыляет и позволяет ему так легко повернуться спиной, вырваться из когтей сожаления — но Рем хотел не этого. Это она должна была уезжать, убегать, и рана, прижжённая гневом, затянулась бы быстрее. Но, может, так и лучше. Может, так даже лучше, и гнев её будет ярче. Непонимание, неприятие — если это нужно, чтобы снять с неё кандалы привязанности, то пусть будет так. Пусть она всегда его проклинает за эту ночь, за это настояние, за то, что играл с последними искрами её любви и доверия — и бросил, растерев сапогом, воспользовавшись в последний раз. И, направив драколиска к ведущему на северо-запад проёму в стене, Ремилль пришпоривает его и резко высылает в галоп, перестуком тяжёлых когтистых лап прокатившийся по руинам.
[indent] Да милует их Создатель, чтобы каждый нашел своё счастье — и эти пути больше никогда не пересеклись.

+1

13

[indent] Тихое сопение Рема над ухом, больше не успокаивает и не убаюкивает ее как прежде. Притвориться спящей гораздо проще, чем попытаться действительно уснуть. Глаза смотрят вперед, в никуда, а душа мечется в сомнениях. Щекочущее шею дыхание парня, только подкидывает очередную порцию угля в печь, подогревая ее нерешительность. Ждет, сама не зная чего, по-хорошему давно нужно было бесшумно выбраться  из теплых объятий — так как она умеет, как научил ее отец, не потревожив даже травинки — схватить вещи и оседлав коня, трусливо сбежать, лишь бы избежать прощаний. Не терзать звериными когтями сердце, смотря в глаза любимому, зная, что больше не увидит их вновь. Не глотать горечь, что рвется из нее наружу, грозясь пролиться тысячей горьких слез. Не говорить "Прощай" когда хочется сказать "Люблю тебя". 
   Слишком ретивая любовь, отдается в теле легкой, ноющей болью. Эта ночь была мало похожа на все предыдущие, которые они делили друг с другом. В этих двоих, что под покровом руин, в последний раз слились в едино, она не узнавала ни себя ни Ремилля, словно это были совсем другие люди. И нет, не хочет она помнить эту ночь на протяжении еще очень долгих лет, не эту точно. Все в ней противиться этому. Да вот только разум подводит ее. Как бы не пыталась она воспроизвести в памяти его нежность и ласку, которая всегда была в Гаргонии, эта ночь затмевает все теплые воспоминания, своей слепящей яркостью. Девушка жмурится, до побелевших костяшек сжимая кулаки и оставляя на ладонях кровавые полумесяцы, от впившихся в кожу ногтей. Только бы выдержать последний рывок, только бы не расплакаться в безысходности.
   И вот, едва решившись на побег, чувствует, как он ускользает от нее. Чувствует, как теряет его навсегда. Титанических усилий требуется, лишь бы не обернуться, не схватить его за руку, утягивая обратно к себе в нежелании отпускать. Чувствует, что на этом все окончено. Неверие, отрицание: "нет, ведь не может уйти, просто так не попрощавшись" — а ведь сама собиралась сбежать точно также, только не успела. Опередил. И чувствуя на себе какого это, как жжется в груди, понимает, что идея уйти без последней точки не такая уж и хорошая. Но все же не оборачивается, отпуская, все еще притворяясь спящей.     
   Звук шагов, лязг метала, шуршание вещей, все отдается в ее ушах подобно оглушающему грому. Больше скрываться нет необходимости, она медлит еще секунду, давая время Рему отъехать. Укутывается в брошенный подле плащ, сорванный в порыве страсти, и выходит наружу, ступая босыми ногами по холодной земле. Смотрит в даль, провожая стремящийся к горизонту силуэт мужчины верхом на драколиске. И те слова, что были сказаны в сердцах не так давно, показавшиеся ей потом несправедливыми, теперь оказываются чистой правдой. Ведь и правда стремился забыть о ней по утру как о ночном сне. Оставив и не обернувшись. А тот его взгляд — несогласный, будто кричащий, что она не права и все совсем не так, действительно заставил ее поверить в то, что ошибается, пожалеть и безмолвно раскаяться в сказанном.
   — Прощай Рем. Надеюсь, ты найдешь свое счастье, пусть и не со мной. 
   Она стоит до последнего, пока силуэт не скрывается из виду, потонув в предрассветном мареве. Она ждала этот момент, ведь обещала, что не расплачется, пока он рядом. Но уже его нет, так и обещание держать больше смысла нет. Да вот только беда в том, что вовсе и не плачется. Сердце рвется внутри — болью, резью, жаром, но слез словно и не осталось вовсе. Будто испарились все разом. Может быть, со слезами бы и вышли все обиды и боль, а теперь хранить ей ее на сердце, столько сколько сможет. Пока наконец, не отпустит его, не только из жизни, но и из сердца.
[icon]https://pp.userapi.com/c845122/v845122329/163c9a/j6dJot5e0Ro.jpg[/icon][desc]<br><a href=#tid=00></a><div class="namedesk">Мирайя Халберт, 22<br>Бывшая рабыня</div>[/desc]

Отредактировано Mira (2019-02-18 13:22:29)

+1


Вы здесь » Dragon Age: final accord » Рассказанные истории » Just one last "dance" [Облачник 9:35]